Главная » Тексты друзей » Нина Гейдэ Из цикла «В чужом раю»: Эмиграция

Нина Гейдэ Из цикла «В чужом раю»: Эмиграция

 

 

Жесты словно из жести, грация

манекена и мимо взгляд:

мисс железная Эмиграция –

ты не женщина, ты солдат.

 

Это ты поначалу умница-

чаровница, зато потом

как забросишь плутать по улицам

в равнодушный людской поток!

 

Лица как на засовах – ключик всё

не отыщется. Есть ли он?

Как мы долго, как трудно учимся

в незнакомый вживаться сон,

 

именуемый кратко «Западом»:

в речь невнятную за окном,

в мир, который нам ни по запахам,

ни по замыслам не знаком;

 

где так редко и немощно снег идёт,

будто светлых лишился сил,

в мир, где фразу по-русски нехотя

произносит с акцентом сын;

 

где края совмещаем, тужимся –

швы расходятся каждый миг.

Короля, что был голым, ужасы –

«эмиграмма»  на нас самих.

 

Счастья жалкая имитация.

Тонких струн бытия распад.

Мисс жестокая Эмиграция –

мягко стелешь, да жёстко спать.

 

 

. . .

 

Есть что-то безнадёжное в раю

для тех, кто до конца ещё не умер.

В чужом раю, как и в чужом краю,

под каждой розой – ностальгии зуммер.

 

Трава не та, листва совсем не та,

не те дожди, не так цветут каштаны.

Зима не та – сплошная маята.

На санках нас не так отцы катали.

 

Не те дома, соседский дух не тот.

И праздники не те, застолья, песни.

Не те друзья, не тот уже полёт

в расчерченном на клетки поднебесье.

 

Не те моря, не тот воды глоток,

не та победоносность на престоле.

И жизнь сама – опрятный закуток,

а не просторы, Боже, не просторы.

 

Язык не тот – в нём не найти следов,

ведущих за незримые пределы.

И слово сокровенное «любовь»

звучит не так, как сердце бы хотело.

 

 

. . .

 

Мир с Вавилонской башни взирает бесшабашно,

как языки и страны лишаются границ

в глобальной перетряске, когда уже не важно,

в каком углу планеты грызть бытия гранит.

 

На языке английском – шекспировском и мглистом –

пойду бродить по книгам – с иронией в ладу.

На языке французском –  изящном и лучистом –

изысканности гамму усвою на лету.

 

Когда колючий датский мне выучить удастся –

смогу сполна отдаться рутине бытовой.

На языке немецком однажды, может статься,

философы откроют код Мирозданья свой.

 

И есть ещё волшебный язык, в меня вошедший

Господним повеленьем – так, как вошла душа, –

на русском лишь, на русском лепечет вот и шепчет

о самом сокровенном – изломом падежа

 

и вкрадчивостью гласных. Нет слов нежнее русских –

взывают: в наважденьи возвышенном живи.

На крыльях речи русской всё в поднебесье рвусь я

чтобы тебе на русском поведать о любви.

 

. . .

 

Сказал Окуджава «Арбатство»,

А я говорю «Эмигрантство».

Скрежещущим звуком по сердцу

проходит, бесплодным посевом

ложится в засохшую почву

судьбы и всё кажется – порчу

на жизнь насылает неспешно.

И, вроде бы, нынче не пешки

эпохи – не так, как когда-то

в угаре военного ада,

родную страну покидаем.

Тогда почему погибаем

в чужом безвоздушном пространстве,

в тюрьме пятизвёздочной, в рабстве

изысканном, где наши цепи –

просчитанной жизни рецепты?

Всё гладко, размеренно, вроде,

зачем же тоска хороводит?

И зрелищ, и кушаний много,

но голодно нам, одиноко.

Так речи родной не хватает,

и нежность печальная тает,

свечой, что затеплилась в детстве.

Бредём, как верблюды, продеты

в ушко назиданий игольных.

Мы – стадо чужих, неугодных,

из милости взятых к кормушке.

Теперь нам поведать кому же

что золото, коим прельстились,

давно в черепки превратилось?

Дождям, размывающим память?

Снегам, не умеющим падать,

а лишь мельтешащим бессильно?

И горько это спасибо

кому нам сказать за науку

в любовь переплавить разлуку?

 

 

. . .

 

Моим друзьям

 

Когда речи чужой безнадёжно прорехи латаю,

когда сердце хандрит, и тянуть уже больше нельзя,

я сажусь в самолёт «Копенгаген-Москва» и взлетаю

на свой горний Олимп, где меня ожидают друзья.

 

С каждым годом прочней наших судеб незримая склейка.

С каждой встречей ценней общей памяти собранный клад.

Кто я, право, без вас – неумёха, чудачка, калека

в виртуальном раю, где  царит перевёрнутый ад.

 

Вам в глаза посмотрю – и любовь моя в них отразится.

Наша юность пошлёт к нам с хорошею вестью гонца:

пусть нам время-гримёр размалюет безжалостно лица,

но душа-режиссёр остаётся собой до конца.

 

Отыграем ещё много пьес – и весёлых, и грустных.

Замок Гамлета пуст, и извечный вопрос разрешён:

я спешу к вам, друзья, чтобы – БЫТЬ, надышавшись по-русски,

пока нам на Олимп беспрепятственно вход разрешён.

 

 

. . .

 

Русский акцент

 

Плутая в лабиринтах речи датской,

фонетику чужого языка

я постигала, веря, что удастся

взять за рога упрямого быка

 

и научиться изъясняться ловко,

не спотыкаясь там, где гласный звук –

одна немилосердная издёвка,

согласный – дятла несогласный стук.

 

Я приручала датский, как волчонка

зубастого из северных лесов.

Инверсию заучивала чётко

и постигала синтаксис с азов.

 

Теперь могу сказать по праву гордо,

что Андерсен мне в подлиннике мил,

и то, что я на датском Кьеркегора

читала, но меня он утомил.

 

И прозу, и стихи пишу на датском

почти что приручённом языке,

но всё же продолжаю с ним бодаться:

акцент мой русский что кинжал в мешке.

 

Не утаишь акцент, он так и колет

слух викингов настырным остриём.

В акценте этом что-то есть такое,

что в вольном проявлении своём

 

нет-нет да и подначивает, дразнит

насупленные датские слова,

и поединок интонаций разных

всё длится и закончится едва.

 

И ладно бы язык один – загвоздка,

в конце концов, не в том, как говорю –

по-русски мыслю и смотрю на звёзды

и космос многоликий свой творю

 

с акцентом русским! Что теперь поделать –

датчанкой мне не стать! Давай с тобой

заслугу в этом поровну поделим,

акцент мой русский – верный стражник мой.

 

 

. . .

 

Из цикла «Снежная Королева»:

 

От нежной Герды к Снежной Королеве

прошла я путь от Родины вдали.

Иллюзий расписные каравеллы

так быстро оказались на мели.

 

И намели сугроб на сердце буквы

колючего чужого языка.

Никак мне не сошьет закройщик будней

обещанное счастье на заказ.

 

Как ни примерю – жмёт оно и давит,

а повзрослевший Кай за годом год

из льдинок слово «вечность» составляет

и Герду в соучастницы берёт.

 

А я сложить мечтаю слово «нежность»

из яблоневых лёгких лепестков –

но стала Герда Королевой Снежной

и поняла давно: итог таков

 

всех сказок, напросившихся в реальность –

холодных несуразностей ушат.

Так, в рай чужой непрошено врываясь,–

не обретает благодать душа.

 

 

. . .

 

Метели русской письмена

на датский не переводимы.

И кажется, что нет меня

на свете, где сердца, как зимы –

 

где жизнь расходится по шву,

как тот кафтан нелепый Тришкин.

Всё, что любила, чем живу –

уже обманывало трижды.

 

И Андерсена мастерство

не помогло печальной Герде

постичь комедий естество

в исконном облике трагедий.

 

Чужой зимы старинный хлад

судьбы меняет изначальность.

И жизнь, что вся не в склад не в лад,

чем совершенней – тем печальней.

 

 

. . .

 

Оставьте сегодня меня одну,

Пускай я даже иду ко дну.

Быть может, это такое дно,

где только мне побывать дано,

где безымянный порог лежит:

не смерть ещё и уже не жизнь.

И так легко возвратить назад

клубочки шерсти цветной – вязать

узоры спутанных дней невмочь.

И день уже не светлей, чем ночь.

Вязанки слов – вот и всё, что есть.

Их, слава Богу, пока не счесть.

И, значит, маленький костерок,

вздымаясь, светом зальёт порог,

где продолжает в глаза смотреть

ещё не жизнь, но уже не смерть.

 

 

. . .

 

Живи сто лет – в одну слепую небыль

собьются дни – в один бесцветный ком,

когда уже под вылинявшим небом

не думаем, не плачем ни о ком.

 

Вот так и я живу – смиренно, чинно,

примолкнув, затупившись, заржавев,

как выброшенный ножик перочинный

в канаву возле высохших дерев.

 

А было время – раня и тревожа,

в плоть бытия врезалась горячо,

и сок стекал берёзовый по коже –

и капли поцелуев жгли плечо.

 

Как лепеты любви на междометья

разлуки поменялись – не гадай,

Я и сама едва смогла заметить,

как нéкогда вернулось в никогда.