ПОЭТЫ-КАТАРСИСТЫ Материалы (2026)

Полоцкая ветвь

Изменения в литературном процессе необратимы и неизбежны при любом раскладе интеллектуальных сил. Но эти изменения не падают на нас в готовом виде, а подготавливаются конкретными людьми, конкретными событиями, в конкретное время.

Сегодня чётко видно, что литературное хозяйство переживает кризис этического характера, потому находится накануне реального сдвига, формирования новых принципов литературных взаимоотношений. Попросту говоря, – налицо революционная ситуация в литературном деле, при которой нужно спасать от деградации, в первую очередь, интеллект. Творческий интеллект.

Похоже, нас ожидает завершение крупной эпохи, наподобие завершения золотого и серебряного веков, а в данном случае – бронзового, медного и т.п. веков литературы.  После чего пишущая братия ощутит радикальные метаморфозы всех форматов и значений жизни и творчества. И в этот момент неминуемо должно выйти на арену литературных действий новое поколение с обновлённым пониманием событий прошлого и свежим взглядом на надвигающееся будущее; и, что особенно важно, осознающее драматизм времени и места.

Будет ли этот процесс трагичен или он пройдёт безболезненно – покажет время и… наша дальновидность.

Думается, катарсизм в данной ситуации должен сыграть одну из ведущих ролей.

                                                                                                                               А. Раткевич

Прошлое – непредсказуемо. Будущее – вполне узнаваемо. В бурном потоке творческих сил литературы 21-го века уже сегодня явно различим отдельный возглас то ли удивления, то ли досады некоего праздного соглядатая, наткнувшегося в своей отвлечённости на определённое препятствие, имя которому – катарсизм. Ничто не мешает не заметить, обойти препятствие – кроме самого препятствия. Оно проникает в размытое негой сознание, вызывает смутные видения, едва уловимые чувства. На холсте безграничного пространства штрихи бесконечного времени. Штрих – и камень поэзии, запущенный смелой рукой в застывший пруд бытия, вызывает на его поверхности размашистые волны. Штрих – и гребень отделившейся волны несёт к берегу сознания поэтику катарсизма с трепещущимся в её плеске флагом преобраза – непостижимого и многоликого, таинственного и неуловимого, очерченного в муках творчества кровью бушующей души поэта. Постижение гармонии и совершенства мира рождает поэзию. Постижение гармонии и совершенства поэзии рождает преобраз.  Целесообразность процесса делает бессмысленными все споры о целесообразности конечной цели. Для заблудшего в глухом переулке фонарный свет всегда притягательнее блеска звёзд…

Волны поэзии, сливаясь с резонирующим чувством читателя и вызывая ответные вибрации вселенной, завершают своей волей очередной виток истории; как торжество взметнувшейся к небу мысли, как гимн просветлённого чувства звучит над осмысленной природой бытия волнующая мелодика стиха, высвечивая огнём маяка в бушующем море творчества неясный силуэт преобраза – того, что венчает законченный образ, что находится за полшага до цели и готово стать завершённым лишь после определённых усилий. Речь уже идёт не о стихотворении в общепризнанном смысле слова, а о сотворении, – творческом процессе, полноправным участником которого становится и сам читатель…

Горы словесного шлиха, массу мыслеобразующей породы придётся пропустить сквозь свои чувства поэту, прежде чем отыщется тот единственный минерал, который заставит затрепетать сердца всех прикоснувшихся. Минерал, который при посредстве преобраза сумеет огранить под свою самость вдумчивый и вникающий читатель, разглядев в ещё бесформенной массе недоступные глазу грани. Тысячи и тысячи украшений появятся из одного единственного камня, тысячи людей станут восхищаться ими, нахваливая попутно их владельцев, не подозревая о своём собственном участии, о своём собственном и важнейшем мастерстве – мастерстве ювелира. Но где-то совсем недалеко уже будет кружить смутная радость, пока не станет, вдруг попав под проливной дождь сомнения, невесомой и прозрачной – радость со-причастия и со-творения. Мир открытых душ и открытых слов. Белые паруса надежды над розоватой гладью необъятного простора. Тающий в мягких ладонях океана парусник, идущий навстречу ещё не открытым гаваням.

А. Ивчик

Возвращение антропоцентризма в искусство, – это, пожалуй, главное в бунте катарсизма против современной ситуации постмодерна с его размыванием самого понятия «автор». Правда, в сакраментальном «человек – мера всех вещей», «человек» заменен более частным случаем – «поэтом». В катарсизме, как литературном направлении, приветствуется ярко выраженная индивидуальность в творчестве. «Сила поэтов не в степени их похожести, а в степени оригинальности» – записано в Манифесте. В художественном творчестве индивидуальность, как известно, выражается в стиле, и знаменитое определение Л. Бюффона «Стиль – это человек» здесь как никогда кстати. Никакой усреднённости и пения с чужого голоса катарсизм не приемлет. Но он восстаёт и против смысловой непрояснённости бесконтрольного потока индивидуального сознания. «Всё – по образу и подобию, поэтому – катарсизм метафора» – читаем в Логиях. Однако всякая ли метафора, и шире, всякий ли художественный образ – катарсичен? Вовсе не всякий, а только внятный, выверенный, художественно оправданный, восходящий к архетипам. Преобраз не произволен, не оторван от культурных корней, он восходит к праобразу.

В. Суханова

Вселенная хочет от человечества динамики и пробуждения дремлющих катарсических энергий, уверенная, однако, в том, что в нужный момент она сумеет приостановить человека, потому что иначе он действительно обречен быть «ошибкой эволюции», чего в принципе во Вселенной быть как будто бы не должно… Катарсизм представляет собой, на мой взгляд, следующую стадию длительного процесса возвращения «окостеневшего» в ложной цивилизации человека и созданного им общества в лоно непреложных законов Природы и самотворящего Хаоса. Катарсисты – при всём их разнообразии и различающихся национальных вариантах – достаточно полно и адекватно отражают неопределенность и неуверенность современного состояния человечества, отражают, по существу, гораздо точнее, чем оптимистические прогнозы адептов «нового мирового порядка», выдаваемые за вот-вот грядущее торжество демократии. Хаос современного мира, в котором «окостеневшие системы» теряют всякую (последнюю) способность к творческому саморазвитию на каких-либо разумом и совестью оправдываемых основаниях и вступают в фазу неизбежной деградации и энтропии.

А. Гугнин

Катарсизм сегодня – это скорее образ жизни, определяющий литературное направление. Направление, обязанное литературе прошлого, как хорошей, прежде всего, поэтической школе. Увы, большинство литературных опытов современности – это в большей степени коммерческие проекты – признак нездоровья общественного сознания…  Акация и дуб могут быть совершенно идентичны с позиции твёрдости древесной породы, но эстетика в нашем восприятии – полярная. Катарсизм и биология неотделимы друг от друга. Природа человеческого психоневрологического здоровья прямопропорциональна катарсическому оздоровлению литературы. Жаль, что сегодня понятная пока узкому кругу учёных литературная инновация (открытие очевидного) кажется большинству воспринимающего письменную культуру населения надуманным фактом непонятного открытия горстки фанатов, желающих дешёвой славы людей. Увы, это совершенно не так. Мы находимся на одной из ступеней (средней) заключительного этапа письменной культуры. Уже сегодня большинство авторов не пишут свои произведения от руки, ограничиваясь, прямым набором текста на компьютере. Теряется важное графическое звено, несущее глубинную информацию, изученную, увы, не основательно. Энергетика письменности – это как магия или религия. Графология – это уже почва, на которой в скором будущем прорастёт не одна докторская диссертация.

Вернёмся к тому, что рождению литературного направления катарсизм предшествовал мировой литературный опыт. Обратите внимание, как изменилось отношение к стихотворному словотворчеству со времён Фонвизина, Карамзина и Державина, поэтизировавших русский язык. Мало кто верил, что русский (славянский, если хотите) пригоден для стихосложения. А ведь авторы пользовались одной из самых прогрессивных литературных школ – античной, взяв за основу гекзаметр – один из сложных размеров в сравнении с используемыми современными авторами метрическими приёмами. Нет, меня не охватывает ужас трансформации графики в механику. Впереди огромное поле для творческой деятельности. Многое ещё предстоит понять и осмыслить наново. Мы ведь так и не постигли основательно накопленный нами литературный опыт, если не умеем себя предостеречь от ошибок, описанных литературой сотни лет назад. Система ценностей меняется не в пользу духовности, а, увы, в сторону роста стоимости технических новшеств. Вспомните фантастику Андре Нортон «Колдовской мир», где на катарсическом противопоставлении двух цивилизаций выживает та, которая веками шлифовала возможности физического и духовного совершенства. Пользователи высочайших достижений техники – амёбны. Однако, к стыду, неизведанное – это грань сумасшествия, а соблазны технического прогресса перевешивают иные потуги самосовершенствования. Нам предстоит собрать оставшиеся осколки полезного, истинного искусства, осовременить их, пропустив сквозь призму неудержимо быстро идущего вперёд времени. Ведь даже А. Пушкина в скором времени понадобится переводить на новорусский язык, который бесполезно очищать от литературной грязи и примитивизации. Упрощение из лени, желания говорить коротко на полунамёках – что это? – нам ещё предстоит понять. Однако при плюсах невербального и сокращённого общения страдает структура человеческого мозга, уже не способного реально воспринимать красивое. Поэтому нельзя оставаться просто сторонним наблюдателем всех происходящих на планете процессов. Нужно спешить творить полезное или завтра мы можем этого не успеть.

С. Мороз

Окатарсизация – это целенаправленная динамика катарсизма, чей вектор устремлён в сторону эмансипации литературного искусства, критики догматичных правил и старомодных принципов, чья актуальность осталась далеко позади нового тысячелетия и чьи изжитые нравы уже не представляют собой значительного интереса для современного читателя, а лишь разряжают напряжённость контекста всякого произведения.

Окатарсизация, являясь особо ярым противником всех тех литературных норм и условностей, которые блокируют эволюцию литературы, знаменуется способностью литератора развивать наиболее смелые и экстраординарные установки в своём творчестве, прорывающиеся в беспредельность семантики.

Окатарсизация как действующая форма катарсизма преображает литературное творчество, внося в него новые идеи и формы и, тем самым, расширяя диапазон художественного мышления и шокируя, порой, публику своего рода концептуальной агрессией.

Наряду с такими общими понятиями как очищение, преображение и т.п., окатарсизация является абсолютно новым сородичем понятий, которые, в отличие от неё, не преследуют какую-либо одну конкретную цель, а принимаются в широком смысле видоизменения, в то время как в центре окатарсизации – метафизически-художественное сострадание.

Цель окатарсизации – служить катарсизму. Цель катарсизма – через преобраз преображать литературу.

А. Супей

Поэт становится Поэтом только тогда, когда он создает свой метамир. Не придуманный,

не вторичный, не от книг, а созданный усилием собственной катарсической мысли.

Земля делает резкий крен, и ноги интуитивно ищут опору. А у тебя перед глазами текст, от которого невозможно оторваться. Ты внутри этого теста, притянувшего твой взгляд к себе и поглотившего без остатка и воображение, и мироощущение читающего. Ты сам становишься неотъемлемой частью стихотворения, дышишь его воздухом, растворяешься  в нём. Это состояние нирваны, к которому буддисты стремятся всю жизнь. В часы «пик» скопление пассажиров общественного транспорта тебя толкает со всех сторон, чертыхается, о чём-то спрашивает, но ты ни на что не реагируешь. Перед глазами стихотворение, заворожившее своей иносказательностью и притягательностью. Реальность отошла в иную плоскость восприятия окружающего мира, и ты стоишь на краю воображаемого жизненного пространства и как завороженный готов идти дальше вперёд на зов читаемого текста, ничего вокруг себя не замечая и не давая себе при этом

никакого отчёта. Когда я натыкаюсь на такие стихи, всё, что вокруг меня, теряет формы, краски и запахи…

«Неожиданность – воздух стихотворения», – говаривал О. Е. Мандельштам. И это так. Любой текст притягивает читателя к себе, в первую очередь, своей непредсказуемостью. На сегодняшний день в литературе более дюжины различных направлений и течений, но примкнув к любому из них, даже самому популярному, любой автор стихов не приблизится к вершине Парнаса, если не будет иметь свою индивидуальность и самобытность, свою, как говорил В. Шаламов, поэтическую интонацию. Самоё себя – а это и есть катарсизм, предлагающий разрабатывать своё личностное, индивидуальное.

Поэзия – бесконечна. И в ней место найдётся любому собрату по перу, любому коллеге по творческому цеху. Было бы желание излить то, что бурлит внутри тебя. Выражая свое мироощущение в слове, поэт всегда обращается к кому-то, к какому-то слушателю, к «провидческому» читателю, к некому мистическому собеседнику, имеющему свою точку зрения и отстаивающему её всеми правдами и неправдами. Со случайными собеседниками делиться сокровенным проще, чем давнишними знакомыми. И, помимо этого, любое стихотворение должно быть свободным в выборе своего читателя и слушателя, как и сам автор, чувствующий свою связь с абсолютной свободой Творца. А катарсизм, обитая в социуме и отражая всё, что в нём происходит, всегда находится рядом с нами, но этажом выше.

В. Мельников

Вместо того чтобы говорить о том, что же такое катарсизм, почему именно сейчас… и т.д., мне представляется гораздо более интересным и плодотворным подойти к теме с другой стороны. Попробовать рассмотреть не сам катарсизм, а его зеркальное отражение, то есть предмет его приложения, его причину и, одновременно, цель. Тем более что в этом случае что-нибудь объяснять дополнительно уже и отпадёт нужда. То есть я хочу пригласить вас к размышлению о Языке, размышлению, лишённому строгости, но не серьёзности. Да и как иначе? Ведь язык, безусловно, – безусловно по крайней мере для меня – явление всеобъемлющее, непостижимое, иррациональное и мистическое.

Разговор этот отнюдь не уведёт нас в сторону от катарсизма, скорее наоборот, — подведёт к мысли о его крайней естественности.

Если самому языку настолько присущи и изменчивость, и омоложение, и даже пресловутое стирание граней между всем и всем, коль сам он саморазвивающийся, самоочищающийся, высвобождающийся, высвобождающий и очищающий, если сам Язык – таков (т.е., вообще говоря, чем дальше, тем менее известно, – каков), даже язык обыденный, то каким же быть его высшему проявлению – поэзии?! И почему, если язык в целом столь мало зависим от воли и установлений человеков, его самая необъяснимая и подвижная часть, именуемая литературным творчеством, должна трепыхаться в тесной клетке раз и навсегда установленных правил?..

К. Тенишева

Сознание художника никогда не мирится с действительностью, предпочитая ей собственную поэтическую реальность. Лучше иметь частное, пусть несовершенное мироздание, чем заимствованное мировоззрение. Так как чужое мировоззрение – это, в худшем случае, участие в нём, не скажу, что в лучшем, – созерцание. Но поэт не живёт в им созданной вселенной – он её обживает. Было бы ошибкой представлять поэтическое мироздание объёмно, потому что творчество – это покорение Времени, а не Пространства. Время, известно, стирает всё, оставляя лучшее: например, предметы искусства, и то ненадолго. Вполне реально, что катарсизм как очистительный момент данного процесса, не позволяет поэту захламлять чужими «строительными» средствами собственную художественную реальность, приветствует в нём индивидуальный «раствор». Катарсизм задает планку последующим поколениям, планку, прыгать ниже которой, значит застревать во Времени, заимствуя чужие формы, не преображая их. Поэтому – обживание (движение), а не жизнь (статика).

Катарсизм не приносит в литературу никаких новых средств и технологий, но вдыхает в устоявшиеся методы новый дух. Каждый вздох, частное видение проблемы и последующее частное же решение и есть преобраз, а поэт, мыслящий преобразами, и есть катарсист. Почему преобраз? Дело в том, что образ – это стереотип, стремящийся к объективности, адекватности, то есть к повторению, это уже не достояние субъективного сознания, ибо – общий; и, попав на бумагу, становится вышеупомянутым средством. Любой предмет, любое явление преображается в частном сознании под влиянием этого же сознания опыта, выливаясь в уникальный креативный процесс, которым и жива литература.

Эволюция преобраза – это развитие от неуклюжих потугов начинающего поэта до чётких предугадывающихся творческих решений мастера, это также развитие представлений доисторического человека о том, как будет выглядеть на камне убитый его племенем мамонт, до художественных решений современного автора, имеющего в наличии сформированную систему образов и символов. В отличие от двух последних преобразы – достояние мысли, а не бумаги. Преобраз, являясь не менее абстрактным понятием, чем душа, эволюционирует, тем не менее, от образа к образу, от тела к телу.

Что же приводит к мышлению преобразами? Одиночество, жизненный дискомфорт, неблагополучие, создаваемое действительностью – всё это заставляет задумываться о собственной модели мироздания. Но поэт тем и отличается, что то ли не желает, то ли не может разменивать свою жизнь на клише. Весь наш мир – набор штампов. Вот почему натыкаясь на стихотворение и на его написавшего, говорят, что поэт – не от мира сего. Да потому что он от того самого мира, в котором не живут ОБРАЗцово, штампованно, но который преображают, который обживают; для других.

А. Никифоров

Некоторые исследователи катарсизма, подчёркиваю, исследователи, а не представители, в своих речениях по катарсизму наслаивают одну строку на другую с помощью грозди придаточных предложений и грамматических оборотов, удобряя их терминами на нерусском языке, расставляя сказуемое предложения в такой дали от подлежащего, что приходится не раз и не два возвращаться к началу предложения, чтобы понять, о чём идёт речь. А сами представители катарсизма о нём просто молчат и творят своё литературное дело в силу своего таланта. Поэтому я, как «раб пера», попробую сказать своё слово о литературном катарсизме, как я его понимаю.

Катарсис переводится с греческого, как «возвышение, очищение, оздоровление». Применительно к литературному творчеству я понимаю катарсизм в двуедином процессе:

— сначала появляется внутренний толчок, духовный порыв для «возвышения», то есть, преодоление каких-то негативных, очень чувствительных жизненных ситуаций или извивов собственного характера, и это можно считать толчком для начала творчества;

— затем должен проявиться результат возвышения в виде «очищения», и это самое трудное для понимания, отчего возникает вопрос, что подвергается очищению и почему достигнуто оздоровление конкретно в литературе.

Духовный порыв должен быть действительно духовным, не материальным. Истинный писатель пишет не для заработка, а потому что не может не писать. Будут ли его издавать и читать другие или не будут, писательский дух это не заботит. Тогда проще сказать, кто из литераторов не может быть представителям катарсизма, чем кто является его представителем.

Первым делом исключаем конъюнктурщиков, эпигонов и графоманов всех мастей, всех, кто смотрит на литературу, как на профессию или как на путь к народной славе. Такие мастера пера когда-нибудь пойдут на сделку с совестью, чтобы свой труд пропихнуть в жизнь.

Затем представляется, что если состоявшийся крупный писатель в какой-то части своего произведения допустил уступку издателю и включил для создания ажиотажа к книге детальный пастельный эпизод, то этот писатель возвращается к тому литературному течению, которое этим питается. Все сценарии театральных и телевизионных сериалов, все романы с бесконечным продолжением даже по просьбам экзальтированных читателей – это нежелание авторов достичь катарсизма…

Таким образом, катарсизм – это не путь в творчество, не литературные приёмы и подходы к действительности, а состояние, которое сопровождает творческий процесс. В зависимости от состояния, от приближения к катарсизму, будет выявляться истинное качество литературного труда, причём катарсизм не может быть имманентным кому-либо на всём протяжении всей его литературной деятельности. На солнце бывают пятна, но и один заурядный поэт может однажды разродиться гениальным стихотворением.

Сам себя я не могу отнести к представителям катарсизма, пусть меня по этой части классифицируют литературоведы, но катарсизм в литературе – это блистательная вершина для литератора. Но вершина не манящая, в этом тоже суть катарсизма.

В заключение хочется повторить несколько Логий катарсизма, которые глубже запали мне в душу:

Катарсистом не становятся, катарсистом надо быть.

Если катарсизма не было в начале, то его не будет и в конце.

Б. Картузов

Платон, видевший в поэтическом искусстве лишь подражание чувственных вещей идеям, изгонял поэтов из своего “Государства”, снисходительно именуя художников “третьими от истины”, так как, по его мнению, они снимали копии с копий. Поэзия оказывалась социально бесполезной и даже тлетворной, ведь через сопереживание она усиливала и питала “неблагородные” влечения души. Аристотель ответил на это учением о трагическом катарсисе (“очищении”, “обновлении”) как психотерапевтической функции поэзии и музыки. Именно трагическом, ибо ученик Платона реабилитировал чувственный мир лишь в отношении трагедии и эпоса; заодно он противопоставлял — за что ему спасибо! — историков и поэтов, дозволив последним говорить не о том, что могло бы быть в соответствии с “вероятностью” (правдоподобием) и “необходимостью”. “Поэтика” Аристотеля, почти неизвестная в древности и в средние века, начиная с эпохи Ренессанса издавалась, комментировалась и изучалась как никакой иной трактат. А в XVII веке она стала художественным кредо классицизма и еще в XIX оставалась живым оппонентом романтиков. Но вскоре Белинский заявил: в искусстве что сказано, то, стало быть, и доказано. Похоже, поэты перестали слыть еретиками от Истории и окончательно закрепили за собой статус полноценных художников. Невозможно особенности, отделяющие Поэзию от других видов литературного творчества, разложить механически по полочкам. И всё-таки. Некоторые качественные отличия столь очевидны, что их мы сумеем выделить вполне определённо. Наша задача – выявить их оптимальную пропорцию, рассмотреть в комплексе и выяснить характер взаимопроникновения.

Черта первая: лаконичность. Естественно, в Поэзии глубокая и серьезная идея стремится быть изложенной не в форме страстной тирады, а несколькими, как бы случайными, штрихами на фоне лишённого назидательности текста. Бродский писал: “Краткость… вообще достоинство всякой человеческой речи. Что же касается поэзии, то краткость – мать лирики”. Ведь и афоризм краток, возразим мы. Значит ли это, что и он — лирическое сочинение, особенно если ритмизован и рифмован? Конечно, нет, ибо налицо – дидактика, сто процентов дидактики.

Черта вторая: языковое чутьё. Его следовало бы поставить во главу угла, но нам сейчас не важен порядок, тем более что к данному качеству творческой личности взывать излишне. Без него, понятно, не будет ни соответствующего стилю и тематике лексикона в произведении, ни выстроенной музыкальной линии стихотворения, ни даже рифмы.

Черта третья: исторический срез. Да, кому-кому, а уж поэту неплохо бы мыслить исторически. Здесь возможны как включения из строчек классиков, использование известных образов, так и исторические персонажи в роли действующих лиц; и обращение к жанру апокрифа, и опосредованные ссылки на первоисточники. Изрядно раздвигаются рамки сочинения во временном его значении, в контексте, сколь бы старательно ни избегала контекста Поэзия. Точнее, она избегает комментария, а тут одно из двух: либо эрудированность, либо необходимость в толковании.

И, наконец, самая субъективная черта, характеризующая скорее природу творчества, чем его направленность. Это одиночество. Ибо Поэзия — видимо, всегда из-за одиночества, из-за какого-то внутреннего дискомфорта, а вовсе не от жажды противопоставить себя внешнему миру, из-за вынужденности самовыражения хотя бы на бумаге.

Названные черты есть качественные отличия катарсизма.

О. Бородач

Катарсическое в литературе естественно, как само дыхание, оно противостоит рационалистическому, такому отстранённому аналитическому восприятию, которое чуждо состраданию. Да, оно как бы естественно-научное, как бы под лупой, как бы претендует на объективность. Всё так. Но сострадания в нём нет, нет сочувственного совместного падения и взлёта, нет очищающего душу ужаса, отвращения, негодования и отрицания. Нет любви. Два учёных-биолога наблюдают через микроскоп за жизнью бактерий в чашке Петри. Один из них, седенький профессор, говорит своему коллеге: «Вы знаете, дорогой мой, какая это интересная колония! У них такая любопытная жизнь! Я всем им для удобства дал имена! Вот это старейшая бактерия среди всех, я её зову дон Педро. А это его партнёрша, донна Педро. А это их потомки: Хуан, Хуанита, Анна, Антонио и Пинья. И потомки потомков: вот они тут, такие малюсенькие ещё!» Потом старый биолог отрывается от окуляра микроскопа и радостно заявляет: «А давайте, коллега, внесём сейчас интригу!» Он хватает тонкую иглу, тычет ей в чашку Петри и гордо поднимает голову: «Полюбуйтесь – умирает глава семейства!» И вот здесь – как раз именно здесь! – всё может реализоваться двояко:

– Какой ужас! – воскликнет коллега-учёный, ныряя в бездну сострадания.

– Каковы же последствия? – сухо поинтересуется он же, склоняясь над микроскопом.

И сострадающий ученый мне несравненно более понятен и близок. Пусть даже он и не настоящий ученый…

А. Слесарев

Автору этой заметки катарсизм представляется осколками кем-то и когда-то разбитого уникального зеркала. Этим хочется сказать, что Катарсизм уже существовал до того, как к нему приблизилось сознание. Поэтому означенное учение не является сотворением чего-то нового, нет, оно значится открытием каких-то обособленных закономерностей, которые не сразу поддаются исследовательским процессам. Из сказанного следует необходимость в определении системных задач, стоящих перед первооткрывателями и последователями Катарсизма. Образно выражаясь, предстоит сложная поисковая работа, в результате которой надлежит собрать осколки, склеить их в единое целое и мастерски отшлифовать полученное, иными словами, придать зеркалу первозданный вид, чтобы без искажений узреть в нём истину совпадающих мировоззрений…

Восприятие мира движется по проторенным стёжкам, а познавательная деятельность человека со временем эти стёжки на практике превращает в широкие дороги, горизонты которых яснее просматриваются.

Катарсизму центростремительная сила по большому счёту не нужна, так как литературоведческая база на современной данности практически укомплектована знанием. Поэтому что-то высаживать на давно созревшей ниве, где вовсю идёт урожайная страда, скромно говоря, бесполезное занятие, а выражаясь принципиальным языком, пустая трата времени и сил.

Катарсизму важнее двигаться вперёд, расчищая пути от плевел, оживляя чувства человеческой притягательности, при этом изничтожая всякую скверну. Однако, чтобы путь был верным, необходимо видеть курсор, определяющий движение. Для этого нужно, всё-таки, поколдовать над разбитым зеркалом, в котором скрывается отражение неопровержимой истины всего сущего и всех сопутствующих состояний. Возможно сегодня нет таких технологий, с помощью которых можно было бы бесследно из мелких кусочков восстановить зеркальную поверхность, но прогресс человеческой мысли обещает подобную перспективу в будущем, несмотря на то что будущее в абсолютном преимуществе тёмное, можно сказать непроглядное. Тем не менее оно предполагает великие открытия, а всё великое высокой ценой проявляет себя в простоте своей.

В. Леонтьев

Чем объяснимо неодолимое влечение человека к перу и бумаге? Желание самовыражения или самовозвышения? Он кто – «инженер человеческих душ» или врачеватель? Возможно, наставник и поводырь? Но лишь отринув от себя суетность, суесловие, жажду власти и богатства, возможно достучаться до самосознания человека, ибо он, человек, тогда лишь восхититься и уверует в мысль пишущего, когда за нею не увидит корысти, а лишь ту или иную степень подвижничества и катарсичности пишущего, прочувствует его трепетное взращивание правдивых соцветий слов и гирлянд истинных фраз. «Будь я проклят, если напишу роман только ради того, чтобы обедать каждый день! Я начну его, когда не смогу заниматься ничем другим и иного выбора у меня не будет» (Э. Хемингуэй).

А потому: «Для чего ты пишешь?» «Чтобы привести в движение катарсизм»!

В. Рябинин

Катарсизм основывается на том, что настоящая литература не склоняется заискивающе к читателю, пережёвывая для него общеизвестное, а ведёт за собой к новым вершинам сознания – переживать ещё неизведанное.

В этой связи большую роль в катарсизме играет яркая авторская индивидуальность. Чем необычнее, незауряднее «жизнеоптика» поэта или писателя, тем больше вероятность того, что он одарит читателя новыми экзистенциальными откровениями, уведёт от обыденного, бытового – к бытийному. И таким образом привнесёт в литературу что-то новое, доселе не существовавшее. Ведь задача хорошей литературы – обогащать художественное мышление, открывать новые бытийные смыслы. В этой связи катарсизм уделяет большое внимание художественному уровню литературного творчества, прежде всего стилистике произведений, их образному многозвучию. Форма и содержание художественного произведения должны пребывать в гармоничном единстве. Как записала когда-то в дневнике Марина Цветаева: «Равенство дара души и глагола – вот поэт…Неделимость сути и формы – вот поэт». Думаю, что эту чеканную формулу подлинной литературы можно в равной степени применить и к прозе. Прозаическая и поэтическая стилистики, конечно, отличаются друг от друга, но всё-таки жёсткой границы между этими двумя видами литературного творчества нет. Точнее, эта граница подвижна и легко переходима. Существует, как известно, лирическая проза, насыщенная точными образами и сравнениями в не меньшей степени, чем поэзия. Яркая, сочная, незатёртая, а лучше всего многоголово ассоциативная метафора часто играет роль главного стилистического «ноу-хау» текста, делая его уникальным, превращая в штучный творческий «товар».

Позволю себе небольшое отступление от основной темы и замечу, что от слова «товар» в отношении хорошей литературы стыдливо открещиваться не стоит.  По-пушкински «позвольте просто вам сказать: не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать». Уже давно пора настроить камертон общественного сознания на то, что писатель и поэт должны иметь возможность жить в современном обществе своим интеллектуальным трудом, ибо литература – это не развлечение, а тяжёлый труд, когда (вспомним Маяковского) «изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды» – и делаешь всё это ради обретения гармонии между формой и содержанием, между замыслом и воплощением. Но доколе в обществе любые «словоупражнения» будут считаться литературой, и в сегодняшнем бурном литпотоке – почти уже литпотопе! – не начнут действовать критерии жёсткого отбора художественных текстов, формирующего читательский вкус – не будет адекватно цениться и оцениваться хорошая литература. Роль профессиональных литературных критиков, способных расставить ориентиры в современном литературном процессе, тоже возрастает как никогда.

В завершение этой статьи хотелось бы поговорить о катарсическом воздействии художественного слова на читателя в широком экзистенциальном смысле. Ведь катарсизм как новое творческое направление не возникло на пустом месте. Оно было предчувствовано. Оно призвано сохранять и развивать то лучшее, что изначально существовало не только в русской, но и в мировой литературе, помня о том, что явление катарсиса заложено в самой природе литературного творчества. Думаю, многим приходилось читать некий мудрёный литературный текст, после которого оставался неприятный осадок, и хотелось скорее забыть прочитанное. Но бывает и так, что описывает автор нечто простое – может быть, определённое состояние природы или мимолётное чувство, настроение, а текст «ложится на душу», затрагивает что-то дорогое, сокровенное, запоминается надолго. Или другой пример. Как уже упоминалось, многие современные авторы в погоне за «эксклюзивностью» чего только ни вытворяют с языком, как только его ни выкручивают, изощряясь в шокирующих эффектах.  А результат нулевой – создание однодневки, о которой завтра никто уже не вспомнит. Иногда же, читая о каком-то трагическом явлении, грустном событии, вдруг ловишь себя на ощущении, что рассказано о нём так, что после прочтения возникает катарсис – эмоциональный подъём, духовное очищение. И ощущение, что автор не окунул читателя с головой в полную безысходность, а наоборот – вознёс ввысь, вывел к свету.

Интересно написал ещё в начале прошлого века об эстетическом катарсисе Л.С. Выготский в книге «Психология искусства», указав на феномен «противочувствия», когда происходит своего рода «короткое замыкание двух противоположных видов эмоций». «Закон эстетической реакции один – пишет Выготский – она заключает в себе аффект, развивающийся в двух противоположных направлениях, которые в завершительной точке, как бы в коротком замыкании, находят свое уничтожение» – душа снова обретает гармонию с окружающим миром, несмотря на все его трагические противоречия. В продолжение этой мысли Выготского добавлю, что литературный текст – очень тонкий проводник энергии, как светлой, так и тёмной. Вот в этих разных подтекстах и посылах – и кроется ключ к разгадке того, почему один текст очищающе целителен, притягателен, а другой нет, почему одно произведение обретает долгую жизнь, а другое быстро забывается.

Н. Гейдэ

Катарсизм, возникший в апреле 1989 года, своей мировоззренческой базой радикально отличается от других литературных направлений. Если всякое литературное направление (как, впрочем, литературное течение, литературная школа и литературный путь), требует, чтобы их сторонники создавали свои произведения в едином духе (единые тематика, стилевые особенности, в том числе, единая совокупность приёмов изложения и т.п.), тем самым сводя творчество многих авторов направления к одной линии характерных черт, то катарсисты считают, что это всего лишь этап развития определённого направления. А лучше сказать, у катарсизма всё наоборот: он предлагает не нивелировать творческую особенность автора, приспосабливая её к общему знаменателю выработанных постулатов направления, а развивать и углублять его индивидуальность. Таким образом, чем индивидуальнее и оригинальнее манера и стиль писателя, чем он сильнее в этом смысле отличается от других авторов, тем он более катарсичен. В то же время следует иметь в виду, что катарсизм никоим образом не отвергает опыт, наработанный предыдущими и нынешними литературными направлениями, а, по мере возможности, пытается его впитать, чем достигает ещё большего своеобразия и оригинальности.

Новые элементы литературного направления формулируются во вступительной статье поэтического сборника «Поворот» (1993), в частности: «Катарсизм являет собой ни что иное, как преодоление мёртвоутверждающих пафоса и этоса и движение к жизнеутверждающим путём трагедизации характера, эмпатизации души и обновления поэтического языка произведения». Некоторым подведением итогов и обобщением десятилетнего созревания направления явилось издание в 2000 году первого тома литературного альманаха «Катарсизм», в котором представлено творчество 18-ти катарсистов и их теоретические работы. В предисловии названного альманаха отмечается: «Катарсизм имеет кардинальное отличие от ранее и ныне существующих литературных направлений. Он идёт от обратного: не центростремительным, а центробежным путём, что и является фундаментальным принципом его существования». Поэтому можно говорить, что катарсизм не является направлением единства, а, наоборот, представляет многообразие литературных мировоззрений при наличии общего поэтического истока.

Можно ещё добавить, что за последние годы ряд работ, рассматривающих проблемы катарсизма, были опубликованы в газетах и журналах. Вот что пишет об этом направлении «Литературная газета» (№47-48(6302), 24-30.11.2010г. Проект «Лад», с.4): «Катарсисты помимо духовного очищения ратуют за освобождение искусства от всего наносного, не подлинного, приблизительного. А именно – приветствуется точная рифма, отчётливый ритм; при формальной ясности желательна виртуозная метафорическая образность, для создания которой требуется высокое версификационное мастерство… Трудно сказать, возможно ли полностью им соответствовать, наверняка можно утверждать то, что раз подобные поэтические направления возникают, значит, есть определённый запрос времени». И этот запрос времени требует находить прорывы как в область новых приёмов расположения и обработки словесных материалов, так и в область накопленных литературой символов, являющихся смысловым ядром, и образов, являющихся умозрительной оболочкой смысла, с целью их преобразования, ведь всякие материал и стихия, согласно Г. Гегелю, “лишь тогда становятся формой, адекватной поэзии, когда обретают благодаря искусству новый образ”, т.е. преобраз.

А. Раткевич

Время разбрасывать камни настало давно –

Мы разбросали, как камни,

Минуты и дни нашей жизни.

Камни бросали в костёр,

Из костра полыхало зерно,

Злак лепетал о любви…

И о тризне.

Вечности смертный налёт на губах,

А во след –

Что на дороге ночной

Оставляем мы вечной порою?..

Люди уходят, зерно полыхает в костре,

Время гремело в набат,

А теперь засыпает к отбою.

Время нам камни сбирать,

Да иссяк камнепад.

Звёзды, как прежде,

Летят нам навстречу

В надежде…

Мы по волнам

 – по ступеням –

Идём в водопад

И кто-то светлый

Встречает нас

В звонко-хрустальной одежде…

Я не люблю писать стихов от «мы»;

но мы опять стоим на повороте,

и снова, как в преддверии чумы,

историю рожаем в новой плоти.

Нам было славно в летописях лгать,

другие в это верили смущённо

и без сомненья, как родную мать,

историю любили восхищённо.

Свою историю. И плоть – свою.

И вот настало пепельное время,

которому и я хвалу пою,

забыв, что ложь – навязчивое бремя.

Что и сегодня нужно угождать

стоящим и сидящим у кормила,

под их диктовку тщательно писать

о том, что не было и то, что «было».

За это нам отмерит их слуга

ещё один кусочек сладкой жизни,

и будут все довольны, донага,

до дури веселясь на этой тризне.

И, не вписавшись в гиблый поворот,

беременны плодами диких сшибок,

мы снова разбиваем утлый плот

о скалы исторических ошибок.

Упасть в траву, чтоб сквозь меня росла.

Стать частью поля, как сгореть дотла.

Чтоб звуком радостным мир сквозь меня летел.

Исчезнуть в радуге. Но это – беспредел.

Так отказаться от обычных слёз,

Чтоб душу сжечь, а пламень в тело врос.

Чтоб сердце замерло, а взгляд остекленел.

Свалиться замертво. Вот это – беспредел!

Судьба палит. Роняет в землю. Ниц.

Героев. Грешников. Святых. Блудниц.

Не обезбольте – до отказа мышц

Дышать и жить в ловушках душ и тел.

Потерям нет числа. Кто вниз летел,

Их боль прошла. Для боли есть предел!

невидимое станет видимым

видимое станет невидимым

отсутствие памяти у видимого о невидимом

и у невидимого о видимом –

есть высшее проявление гуманности

ищи

ищи ищи ищи ищи ищи ищи ищи ищи

ищу ищу ищу ищу ищу ищу ищу ищу

ещё ищи ещё ищи ещё ищи ещё ищи

ещё ищу ещё ищу ещё ищу ещё ищу

ищи ищу ищи ищу ищи ищу ищи ищу

еще ищи ещё ищу ещё ищу ещё ищи

ищи

невидимое станет видимым

видимое станет невидимым

отсутствие памяти у видимого о невидимом

и у невидимого о видимом

есть

есть высшее

есть высшее проявление

есть высшее проявление гуманности

Разрослась по чисту полю двудомная

Остролистая крапива бездомная,

Всходы буйные дала, стебли длинные –

Необузданные заросли былинные.

Точно бердыш боевой – вся в зазубринах,

Из лейб-гвардии царя, из возлюбленных,

Изумрудные мундиры петровские –

Всё отборные, потешные, московские.

Только люди сторонятся чуждаются,

Смотрят исподволь да втайне ругаются,

Не по нраву им трава эта жгучая,

Что томит моё нутро, душу мучая.

 Живое тепло человеческого тела,

 36 и 6, ровное дыхание,

 Потрёпанный биоскафандр,

 Который ещё не покинула человеческая сущность,

 Выскользнув к звёздам

 И оставив обступившим её сородичам,

 С ужасом разглядывать

 Опустевшую оболочку…

 Живое тепло человеческого тела,

 Ценность которого осознаёшь,

 Вставив ключ в замочную скважину,

 Поворачивая его со скрипом

 И включая наощупь – как можно скорей! –

 Телевизор, чтобы заполнить

 Холодное дыхание Космоса

 Необитаемой квартиры…

 Живое тепло человеческого тела,

 Сквозь которое летят в пропасть Вечности

 Навороченные джипы с зажжёнными фарами,

 Дома на Рублёвке и в Пуще-Озёрной,

 Миллионные состояния,

 Головокружительные карьеры

 И даже книги, написанные кровью…

 Живое тепло человеческого тела,

 Которое ничем не заменишь.

 Как перебои в сердце и глубокая депрессия,

 Когда бываешь рад заглянувшему

 В полночь котенку;

 И так одинок в переполненном мире,

 Как в церкви, где некуда стать

 От безбожников…

 И в этот момент, оценив, наконец,

 Живое тепло человеческой жизни,

 Как проигравшийся в карты игрок,

 Ты вдруг ощущаешь:

 В твой биоскафандр,

 В твою истончённую временем ауру

 Вторгается Нечто

 Из далей Вселенной,

 Прильнув к обнаженной душе

 С нечеловеческой странной любовью.

 Таская его, словно мать-кенгуру,

 Лелея, как самого близкого друга,

 Ты с ужасом видишь:

 Оно забирает

 Эмоции, чувства,

 Твою идентичность.

 Но ты уже раб этой трепетной связи,

 Ты – донор бесценного опыта предков,

 Ты… любишь Его.

 Живое тепло непонятной материи:

 Невидимые щупальца,

 Трогательная забота

 О земном возлюбленном,

 Странный симбиоз

 В ожидании Великого Перехода,

 Накануне очередного Апокалипсиса,

 Когда человек уже не может надеяться

 На ответное человеческое тепло.

Если бы мы могли читать знаки

в ежедневных лицах

своих близких и далеких,

если бы мы могли верить

своим глазам

и снам,

если бы мы записали

то, что слышали

от легкости духа

и если бы мы нарушили традиции

и стали аксиологическими иностранцами

после смерти,

мы бы не задавали

бессмысленных вопросов,

потерянных во времени,

которое мы всегда искали.

Приготовиться к смерти, как сушат грибы к зиме:

пожелтевшие письма, гербарий увядших дней,

разложить на столе, помолчать, посчитать в уме,

сколько раз умирал от любви – от игры теней.

Три старинные книги опять перечесть в слезах,

прослоняться весь день в халате и быт презреть.

И подумать о том, как же жалко с саней слезать,

на которых пригрелся и даже сумел прозреть:

только это движенье и было всего милей –

в никуда ниоткуда под лёгкий полозьев скрип.

Как прощальный всхлип, ощутить белизну полей,

трепетанье ветвей, подо льдом – шевеленье рыб.

Но тряхнуть головой – поубавить игривый пыл

забияки-щенка, что заметно к весне подрос.

Приготовиться к смерти, смахнуть с антресолей пыль,

и тогда уже жить начинать, наконец, всерьёз.

Я терялась, бродила, мечтала.

Находила то, что теряла:

наши руки, как крылья,

как листья, летали.

Тепло лихорадило нас

дивным октябрьским сном.

Смывало с тел наших мрак

нечаянно и тайком.

Глаза твои чудные,

голубиные, опалённые серебром.

Звёзды тугие царапали кожу,

срывали рассвет с ресниц,

светили в лица, будили нас

россыпью редких птиц.

Но жизнь – это времени час.

И не случиться,

Не вспомниться, не расстаться нам.

Ни нашим глазам,

ни нашим голосам.

Где это всё сокрыто?

Нет тебя и меня здесь нет,

Всё забыто,

оплачено, смыто.

Осень – девочка странная –

ждёт у дверей.

Испей глубину её,

наполни других, собой обогрей.

Здесь остаться

вне времени, вне закона,

где всё незнакомо.

Лишь суховей

сдувает пылинки с полей…

Алеет пятном сердца каприз.

Яблоки золотом – вниз.

There is no need to speak.

You are speechless.

And I am dead.

But I am watching you

kissing Kriss.

My best friend.

Then you kissed me on the front.

I am silent.

Kriss loves you. And I kept dead.

They  put me in a grave.

Tiny and cold.  That’s normal.

I am dead. Kriss looks sad.

I am happy for you.

There is only one black, ugly bird crying…

Shouting help!

But I am dead. Definitely.

Still I love you.

Forever. Ever.

The black, ugly bird has gone too.

I am a piece of a grave now.

Alive. For you.

Не за чем говорить:

Ты безмолвна,

А я мёртв.

Ни к чему наблюдать за тобой,

Целующей Криса,

Лучшего друга моего.

Зачем ты целовала меня,

Не знающего, что Крис тебя любит?..

Поэтому я остаюсь мёртвым,

Лежащим в маленькой и холодной могиле,

Но это нормально, ведь я мёртв.

И пусть Крис выглядит печальным.

О, как я счастлив за тебя!

И только моя изуродованная птицы-душа плачет…

И кричит: «Помогите! По-мо-ги-те!»

Но я мёртв – однозначно, определённо,

Не взирая на то, что я люблю тебя

Навсегда-навечно…

Изуродованная птица-душа улетела.

Сегодня, сейчас я – могила.

Живая. Для тебя.

Перевод с французского: Родион Александров

Всё есть слова – для каждой сути.

                                    (А.Т. Твардовский)

Вот посидим опять, посудим –

И нам за это исполать…

Давайте всё-таки не всуе

О самой сути излагать.

У сути много толкований,

И этим пользуется ложь.

Но мы дойдём до сути с вами,

До самой той – вынь-да-положь.

Дойти до сути – всё увидеть

Насквозь – и кто за кем стоит,

Обмолвкой правых не обидеть,

Узреть подлог, что чинно скрыт.

По верху плавает бессутье,

А суть всегда во глубине.

Её за то не обессудьте,

Что верх окажется на дне.

Что правдой станет править кривда,

Зло обменяется с добром,

Что поведёт прямая криво,

Что край вселенной за углом.

Всё это – внешняя изнанка,

Всё так легко перевернуть,

Переманить к себе обманкой, –

Всё выдаваемо за суть.

А суть – в златом свеченье правды,

Где перевесит мир – слеза,

И у свобод – свои ограды,

А у свободного – стезя.

Стезя стезёю не теснимы,

Дыша свободою одной.

И только то соединимо,

Что не идёт на мир войной.

И нам, поэтам, не пристало

Мрак излучать, других браня.

Ведь суть для нас – души зерцало,

Его несём, свой дар граня,

Чтоб в жажде самовыраженья

Не утомить, не утопить,

А всем своим сердцебиеньем

Чужие боли утолить.

Во имя Бога – ради блага

Пусть в нашем деле записном

Золотники намоет драга

В песке словесном наносном.

Банально о политике писать –

Известно всё давно, со школьной парты.

Чуть позже, как всегда, раскроет карты,

Мол, мачеха не может быть как мать.

И что циничным быть легко взамен,

Топя в словах развесившего уши,

Что, в общем, ни при чём здесь наши души

И жажда долгожданных перемен.

Что страуса позиция вполне

Достойна той, что выбрали фанаты.

Лишь Божий сын, оплёванным распятый,

Виденьем проступает на стене…

Не слышат люди голосов любви.

Не слышат – и не той надеждой маются,

А голоса кричат у них в крови,

Всё докричаться до людей пытаются.

И голоса испытывают боль,

От боли этой иногда ломаются.

А люди их не слышат вновь и вновь,

Не слышат – и не той надеждой маются.

Горячечная хлынет горлом кровь,

И все надежды в ней по горло искупаются.

Слепа, глуха, нема – стоит Любовь

И неумело людям улыбается…

1.

Весна у ворот

Творит приворот

На вербах, на свечках еловых,

И ветками бьёт,

И лечь не даёт

Снегам в перелесках и долах.

И вещие сны

Прозревшей сосны

Грядут не былинами — былью.

Как порох, пыльца

Взрывает сердца,

И вьётся и зельем, и пылью.

Мы кликаем жар,

Зелёный пожар —

Листвы неуёмное пламя

И всполохи трав —

Мы кликаем явь —

О, ярое солнце, будь с нами!

Будь с нами!

2.

Уйди, зима,

Демоницею:

Весна летит

Жар-птицею!

И лебедю, и ворону –

Всем радости – поровну.

Где чаща есть дремучая,

Ступай, гроза гремучая!

Откроют ключи,

Огниво-лучи,

Почки тесные…

Весна нынче мчит

С песнями.

Сбежал мороз в тень —

Опрометью,

Весна-волхова —

Оборотень.

Ну, вот и повеяло гарью с дожинок, дружище.

Здесь нашего нет, даже лето истлевшее-бабье.

Голодного пса у прихода не пнут сапожищем,

Садись и скули, и выпячивай зенки по-жабьи.

Пока хороводят сплошные Иваны да Марьи,

Да здравицы все половинят то свату, то брату,

Сиди и скули о несбывшемся, выпустишь пар и

Поймёшь, что ты должен ещё до рожденья Пилату.

Что в этой стране победивших крестов и острогов

Ты можешь расслышать ещё в ликованиях клира,

Как плачут берёзы о тех, кто хотел-то немного,

Но был награждён за молчанье всем золотом мира.

«Будзь добры-да балю»… И где тебя только носило,

Когда воздалось от щедрот новоявленным боже.

Наверное, в коже… Всё это, конечно же, было

Подобием веры, любви, да и родины тоже.

И этим подобием скорого к звёздам полёта,

Стоящих во ржи – там, у самого края…

И только б успеть им сказать настоящее что-то.

Чего в этой жизни, быть может, и сам-то не знаю.

В лесу я отдохну от дел,

заботы сброшу на опушке:

я собираю чистотел

под дальний метроном кукушки.

Уже не мил от хвори свет,

но лекарей гоню от двери:

я помню бабушкин совет:

«Лечебным травам надо верить»

О, если б мир наш захотел

уроки старины послушать!

Почистит тело чистотел,

а что же нам почистит души?

Виктор Клыков (Вена, Австрия)

ОДА СОЛНЦУ

Я уношусь в Космос

на волнах моих эмоций

невидимых потоков

энергии тела и мозга

электромагнитных волокон.

Утром по лучам Солнца

ослепленный его сиянием

я тянусь к нему…

лечу и бреду

в бескрайнюю глубину неба.

Себя ему отдаю

всем моим телом

плавлю его теплом

какую-то стену в моем мозгу.

Качаюсь поворачиваюсь в небе

затылком к нему

ночь растворяю в нем мою

осветляюсь и чувствую новое:

Разума ясность во лбу.

Умываюсь в лучах Светила

получаю для жизни силы

и так всю жизнь я к нему

тяну… тянус… тянусь.

Тамара Ковалёва (Новополоцк, Беларусь)

ОБНОВЛЕНИЕ ЖИЗНИ

Жизни обновленье для меня –

Это наступление рассвета,

Нового заманчивого дня,

Осени, зимы, весны и лета.

Это – волны солнечной воды

Речки, что знакома от рожденья;

Это – разноцветные сады

В облаке безмолвного цветенья.

То же обновление в себе

Чувствую с загадочною силой –

Миг, когда подыгрывать судьбе

Не желаю на струне унылой.

Я поэта люблю – педагоги, наставники, слушайте,

Он стихами из слёз и из крови рождает симфонию,

Пощадит в людях всё: озлобленье, корысть, малодушие,

Чтобы в мире подлунном с утра воцарилась гармония.

Я поэта люблю – инженеры, бухгалтеры, внемлите,

Философией слова карманы наполнены схимника,

Если пьёте вы виски, жульены из рябчиков трескаете,

Он голодным не станет на связанный путь панегирика.

Я поэта люблю, от редакторских правок смущённого,

Плагиатом гружённого, чужого среди поколения,

Но за преданность слову, Создателем снова прощённого,

В неподъёмном долгу перед бренностью, чистого гения.

Прочитал сотню книг, чтоб создать одну, непечатную,

Боль пустил в свою душу, чтоб вам, толстокожим, очиститься,

Он из суетных служб выбрал святость – ночную лампадную…

Я поэта люблю – и за это грехи мои спишутся!

1.

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

— И-горь, И-горь, И-горь!

— Я здесь, я здесь, я здесь.

— Ле-тим, ле-тим, ле-тим.

— Куда, ку-да, ку-да?

— Лю-бить, лю-бить, лю-бить.

— За-чем, за-чем, за-чем?

— Чтоб жить, чтоб жить, чтоб жить.

— Спе-шим, спе-шим, спе-шим.

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

2.

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

— Ни-на, Ни-на, Ни-на!

— Ты где, ты где, ты где?

— В гнез-де, в гнез-де, в гнез-де.

— Люб-лю, люб-лю, люб-лю.

— Ко-го, ко-го, ко-го?

— Те- бя, те-бя, те-бя.

— Ког-да, ког-да, ког-да?

— Всег-да, всег-да, всег-да.

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

3.

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

— А-ле-на, А-ле-на, А-ле-на!

— Спать по-ра, спать по-ра, спать по-ра.

— Мне с то-бой, мне с то-бой, мне с то-бой?

— Не со мной, не со мной, не со мной.

— По-че-му, по-че-му, по-че-му?

— Я с дру-гим, я с дру-гим, я с дру-гим.

— Ну и пусть, ну и пусть, ну и пусть.

— И не жаль, и не жаль, и не жаль?

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

4.

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

— Пе-тя, пе-тя, пе-тя.

— Что за шум, что за шум, что за шум?

— Дверь от-крой, дверь от-крой, дверь от-крой.

— А за-чем, а за-чем, а за-чем?

— Я к те-бе, я к те-бе, я к те-бе.

— А ты кто, а ты кто, а ты кто?

— Я – судь-ба, я – судь-ба, я – судь-ба.

— За-ле-тай, за-ле-тай, за-ле-тай.

Фью-ить, фью-ить, фью-ить.

Я – человек эпохи перемен,

постскриптум смены парадигм,

я клаузура нелинейной переменной

мгновенно становящейся вселенной.

В линейной смене многоточий

я двоеточия пророчий,

постквантовый скачок в трюизм

я зауми эквилибрист.

p.s. весь мир – postтекст.

В опустевшем доме

Вещи брошены.

На соседнем клене –

Ветви запорошены.

Видно в старом доме

Поселилось лихо.

В стылых коридорах

Стало очень тихо.

Мы смотрели звёзды,

Мы делились снами…

Намотали вёрсты…

Что случилось с нами?

Мы не ждём подарков,

В мир приходим — в гости.

Так же светят ярко

Звезды на погосте.

Вьюги отморозят,

Мир вздохнет весною.

Вытащу занозу

С первою листвою.

Вытащу – забуду

Написать о главном.

Только скрипом будят

В старом доме ставни.

Василий Мельников (Минск, Беларусь)

В ПОЙМЕ ДЕТСТВА

Камышовая заводь

С перьевым поплавком.

Здесь учился я плавать

По-собачьи тайком

Словно брошенный камень

Из булыжной родни,

Разгоняя кругами

Мелководные дни.

И вихрастый просёлок

Вырывался к реке,

Из штанин и сокόлок

На горячем песке.

Подростковые дали.

Отголоски костров.

Здесь стихи прорастали

Под присмотром ветров.

И на тлеющий голос

У прибрежной скирды

Заходил я по пояс

В отраженье звезды,

Умывался росою

Васильковой строки,

И над рифмой босою

Плёл созвучий венки.

Дитя, стремящееся мир познать,

Не думая, свою ломает куклу.

В ней – пустота. Оно конючит мать

Мгновенно сделать новую покупку.

И, подрастая, в таинстве души

Стремясь познать незримые движенья

Ты на изнанку вывернуть спеши

Мои порывы, взлёты, пораженья.

Но кукла издевательства терпеть

От кукловода злого не желает.

Ей ни страшна ни мусорка, ни смерть

Она в душе хозяйской погибает.

И во дворе её терзают псы

Ещё тобой поруганное тело

И беспощадно меряют часы

Судьбу, что совершилась неумело…

И вот однажды вздрагиваешь ты,

Когда, сойдя с витрины магазина,

Твой манекен небесной красоты

Захлопнул дверку лимузина.

Неприкрытой нежностью из конверта –

воспоминанье. Помноженные на два,

всплывут на ресницах мои слова

и тут же сорвутся с дыханьем ветра.

Человек, любивший тебя, открывший

Независимость Жизни от Чувств, сейчас

узнает себя прежнего; приловчась,

колдует во время дождя над потёкшей крышей.

Отношения, доведенные до абсурда,

к тому же собственною рукой,

отступают и смотрят на нас с другой

стороны; и боятся, как нечисть, утра.

Которое, как выяснили, мудренее.

Оттого ли пытаемся в сумерки наших встреч

спрятать всё то, что могли сберечь?

И что в оконцовке окажется нас сильнее?

Извини за лирическое наступленье

из пустого конверта. И не в пример письму,

глядючи в зеркало, себя саму

ты не узнаешь спустя мгновенье.

И вам ли вздыхать о любви,

Терзая семь струн на гитаре.

Всё глуше в саду соловьи,

И только поэты в ударе.

Нас манит вертеп и притон,

Весёлых, беспутных, отважных.

И каждый навек обручён

С толпою красавиц продажных.

Прохожий шарахнется прочь

И канет средь уличных далей.

Безумствует пьяная ночь,

Не ведая снов и печалей.

В компании буйных гуляк,

Отпетых Москвой негодяев,

Вхожу в низкопробный кабак

И радую новых хозяев.

Взгляните, отменный поэт

Весёлых, беспутных, отважных

Встречает неверный рассвет

В объятьях красавиц продажных.

И все по команде встают,

Вконец одурев от сонетов,

И с дикими криками пьют

Во славу продажных поэтов!

  По дороге в бесконечность, вдаль, степенно,

Шаг за шагом, за обрывом – поворот.

Знаю точно, что дорога, несомненно,

В бесконечность приведёт…

Кажется, мне встречалась странная девушка – Эн.

Эн – сторонник экстрима и всяческих перемен.

Эн обожает кошек разнообразных пород,

Категорически против

Ограничения личных свобод.

Шляпа её большая может закрыть Млечный Путь.

Эн не боится к звёздам в неотвратимость шагнуть.

Эн не выносит скуки и заурядных людей,

Запросто выбросит в мусор

Ворох вчерашних чернильных идей.

Эн, улыбаясь мило, станет вам ма́стерски лгать,

Думая: «В этой жизни стоит ли правду искать?

Важно лишь то, что будет, прошлое – фейки и спам».

Не понимает старушек,

Благоговейно шагающих в храм…

Эн из сосуда жизни жадно глотает вино,

Не замечая вовсе, что с примесью праха оно.

Эн не узнает, что время безжалостно пьёт её –

Как хищник неутолимый,

Время незримо отнимет своё.

Когда облетят все листья с древа её судьбы,

Эн разожжёт свечи, подумает: «… Что, если бы

Сжечь неизбежность осени, где голых ветвей срам…»

Эн – седая душой старушка –

Благоговейно потянется в храм…

Экзамены сданы.

В поход с ночёвкой класс собрался.

Родители: «В сопровожденье взрослых?»

Дочь: «Конечно».

Девчонка не лгала: не знала…

Сморившись к ночи,

забралась в палатку.

За нею незаметно вполз мальчишка —

огромный, добрый,

счáстливо влюблённый, —

заботливо под голову

ладонь ей положил;

девчонка притворилась спящей…

Всю ночь лежали чуть дыша

на расстоянии протянутой руки,

боясь нарушить

целомудренный контакт.

К утру стянулся класс в палатку,

но несогбенная не дрогнула рука:

стократ надёжнее меча Тристана.

Влюблён мальчишка,

а она — девчонка друга,

который у костра

беспечно пел всю ночь.

Легла, как тень, на нотный лист

От траура вуаль –

Ушёл однажды пианист –

И замолчал рояль.

Но, может быть, что до сих пор

В неведомой дали

Всё слышит Гутман Теодор

Мелодию Земли.

И, может быть, не заменить

Её ничьей другой,

И тянется оттуда нить

Незримо в мир земной.

Легла, как тень, на нотный лист

От траура вуаль.

Не попрощался пианист,

И ждёт его рояль…

Сладостное состояние –

Сплетение рифм нитью строчек,

Попытка их сочетания,

Женщин моих – одиночек.

Эффектные, очень красивые,

Пусть кем-то недооценённые,

Стервы непереносимые,

Пером моим заворожённые.

Рифмы с трудом вплетаются

В союзы с другими рифмами.

Соперничеством называется

Правда, покрытая мифами.

Легче даются бедные

И тяжелее богатые.

Какие вы бабы вредные,

Рифмы мои проклятые!

Я к вам по имени-отчеству,

А вы из строки убегаете.

К ритму в гарем вам не хочется,

Из-под венца ускользаете.

Полная рифма в гармонии,

Знаком и звуком доказана,

Ей возражает неполная,

Чьей-то рукой наказанная.

Дочки мои – рифмы разные,

Замужние и незамужние,

Женщины вы отважные,

Стихам моим очень нужные.

Кто, как не я, вас осмелится

В гарем отвезти бумажный.

Кто-то сказал: «Вот безделица!

Рифмы слагать может каждый!»

2005

1:

Где-то в иной судьбе

Мы любим друг друга,

Хотя слово «любим» вполне

Не подходит –

Оно ведь отсюда.

А там мы смотрим на звёзды

И чувствуем наше тепло

Так просто,

Как будто и не хотим знать того,

Что вместе нам не бывать.

Планету не повернёшь вспять,

Хоть она и кругла,

И есть за что ухватить,

Но силы не те.

Лишь по-соседски сидеть,

Пусть порознь – я и ты –

Рядом с тем миром, где вместе мы

От весны до весны.

Когда там весна – здесь осень

И листья так пахнут прелью!

В небесах просинь…

Невыносимо жить в теле,

Которое не там, где есть

Небо, которое видим другие мы:

Беспечные, свободные от ерунды,

Той, что нас здесь убивает.

Здешние мы –

Зряшные люди,

Время для нас убывает

И больше ещё убудет.

Но как мучительно знать,

Что по эту сторону рампы

Вместе нам не бывать,

И только в соседнем мирке,

Где луна керосиновой лампой

Качается среди звёзд,

Как бакен на тихой реке,

Мы рядом лежим,

Твой взор прост,

Дышит ветер один

На двоих,

А в поле у нашего дома

Дергач притих

И молчит о том,

Чему не подыщешь слова.

2:

Когда отчего-то нужен

твой голос, твоё лицо,

чтобы просто послушать,

чтобы взглянуть – и всё,

тебя рядом нет.

Но никакая другая

не в силах тебя заменить.

Могу день-деньской бродить,

на лицах чужих гадая,

даже с кем-то болтаю

о погоде, работе, деньгах.

Но главного не изменить,

а прочее – прах.

Там, где ты должна быть,

тебя нет.

Посторонний привет

на твой не похож совсем.

От меня, как горох от стен,

отлетают слова и взгляды:

не твои –

и не надо.

И как скала беломорья

стою и смотрю я

в даль,

в глубину своей памяти.

Жаль,

что только там есть место тебе,

немножечко несуразной девчонке,

чей взгляд зелёный,

чьи брови тонки,

а губы потрескались от мороза.

Ты щуришься и поправляешь шапчонку,

и клубится твой дикий волос.

Мне услышать твой голос,

увидеть глаза.

Эти женщины, они зря,

понапрасну в мой дом стучатся.

А тебя нет.

Только в памяти,

на глубине

чёрно-белая киноплёнка,

эти кадры: ты рядом, смеясь,

поправляешь рукой шапчонку

и коса твоя расплелась.

***

Прекрасен мир в своём несовершенстве,

В нём повод есть для творческих идей,

Для доброты, стремления к блаженству…

А в совершенном мире нет путей.

***

В кровавых дебрях – мужества алмаз,

В несчастьях – состраданья бриллиант…

За этими сокровищами нас

Творец, любя, в земной отправил ад.

***

Всё тленно, но помни, доспехи души не ржавеют.

Щит веры, меч доблести, шлем целомудрия твой…

Не тронут года и земля поглотить не сумеет, –

Сокровища эти возьмёшь ты на небо с собой.

***

 Позициям своим будь верен ты,

 Имей свои идеи и мечты!

 Пойдёшь на поводу чужих идей,

 И ты уже не личность – лицедей.

***

 Когда по своему идёшь пути,

То каждому, попробуй, угоди,

 А если подгибаешься под многих,

То нету у тебя своей дороги.

***

 У соловья счастливым быть учись-

 Поёт себе, не сетуя на жизнь…

Что может потерять он кроме лета?

 А мы дрожим над каждою монетой.

***

Когда веду я с Богом разговор,

Я редко устремляю к небу взор;

В цветах и травах Бога созерцаю –

Мне небо чуждо, я его не знаю.

***

Как пластилин Вселенская среда

В руках Творца – послушна и пластична;

Земля и небо, пламя и вода…

Всё из одной материи Первичной.

***

Кто, как ни Бог, растит в моём саду

Черёмуху и яблони в цвету…

Не могут чернозём, вода и солнце

Произвести такую красоту.

***

В глазах её твоё сияет счастье,

Из глаз её печаль твоя струится,

Но зеркало любви разбив на части,

Душа твоя нигде не отразится.

***

В глазах друг друга трудно замечать

Пронзительную боль глубокой драмы,

Клеймо печали – осени печать,

Мы прячем за улыбками, как шрамы.

***

Вся наша жизнь – великий Лабиринт,

Где каждый с Минотавром кровожадным

Играет в прятки… Выход всем открыт,

Но сами рвём мы нити Ариадны.

А Моцарт умер в нищете,

Отдав земную дань хворобам,

И только гробовщик за гробом

Брёл, размышляя о тщете:

«Зачем весёлый Амадей

Отгородился от людей?

Постиг высокую науку,

Пошёл на поводу у звука,

Поддался обаянью нот?»

И гробовщик солёный пот,

Качая головой, стирал.

Бедняга, он не понимал,

Что тот, кого шестое чувство

Ведёт на эшафот искусства,

Себе уже не господин.

Сменяются века, народы,

Но из ловушки несвободы

В пространство духа путь один.

А вот трюмо туманный океан.

Без отражений он вскипает ядом –

Бывает редко пусто место святым,

И пустоты мучителен изьян.

А если не двухмерен мир зеркал,

Кто в нём томится за стекла фасадом?

Даёт он кров сатирам и наядам,

За эру подуставшим от опал?

Смотри, в моргнувшем зеркале возник

Твой только что состряпанный двойник

И скалится из тьмы потусторонней!

 Он рад, что хоть на этот краткий миг

 Из царства сна и праздности проник

 В наш мир страстей, рождений и агоний!

Сшиваю в созвездия капельки слёз,

Едва покидающих твой океан.

Кажется, сотни сорвавшихся звёзд

Росой возвращаются, рвутся в туман:

«Еsse quam videri¹» –

Тайна закрытой двери.

Amore², я тоже волнуюсь, топлю

под гребнем цунами искомый причал.

Гавань сигнал подаёт кораблю,

однако по курсу не нужный канал.

Белый шум… помехи…

Шифром – посланье в эхе.

Однажды ты вечером выйдешь на пляж,

отыщешь бутылку, стекло разобьёшь,

тотчас со свитка смахнёшь камуфляж,

поднимешь, раскроешь и тихо прочтёшь:

«Unum sempiternum³.

Сложно прощаться, верно?..»

Приливы, отливы размоют следы

Расставленных в прошлом подводных камней.

Ария моря разрушит лады

В мелодии нас разлучающих дней.

ДНК листочка –

Автор, автограф. Точка.

¹ esse quam videri (лат.) – быть, а не казаться.

² amore (лат.) – любовь, любимая.

³ unum sempiternum (лат.) – вместе навсегда.

Ты пришёл с повинною. За что же

Мне прощать тебя?.. Сама прощенья

я прошу за прошлое влеченье,

а сегодня – за правдивость тоже.

В ворохе моих воспоминаний

вряд ли ты останешься: я смутно

помню то, что было лишь минутно,

где любовь – случайностью признаний.

Ты сейчас сидишь, меня в бокале

снова топишь. Называешь “стервой”.

Это от того, что стала первой…

бросившей (другие не бросали).

Чувство равнодушия и лени

растворяет в памяти все даты.

Разве мы знакомились когда-то?

Разве мы любили?..

 На озябшем перроне и пусто сегодня и гулко.

 Милицейский наряд прошагал безучастный, как снег.

 Точно так же глядел на меня, выходя на прогулку,

 Насосавшийся крови, двадцатый, сдыхающий век.

 Ах, ты, память моя! Я прощаю, а ты не прощаешь!

 Отпусти же меня, помоги мне обиду забыть.

 Ничего не даёшь ты взамен, даже не обещаешь,

 Кроме ветхозаветного – быть!

 Ну и выпал денёк, с ветерком, до костей пробирает,

 Гололёдец такой, ну, совсем, как у Данте в аду…

 Я всем мозгом спинным понимаю – меня забывает

 Полусонный вагон, убывающий в Караганду.

 Он забудет меня, одиноко ржавея на свалке,

 Как забыли меня все, кому я тепло раздарил…

 Здесь, в несломленном городе, люди блокадной закалки

 Отогрели меня, когда жить уже не было сил.

 Смейтесь, братья мои! Нам ли нынче стонать и сутулиться!

 Смейтесь, сёстры мои! Вы затмили достойнейших жён!

 Посмотрите в окно… Кто метёт и скребёт наши улицы?

 Это дети оравших до времени: «Русские вон!»

Марина Шуханкова (Новополоцк, Беларусь)

НИКТО НЕ БОИТСЯ. БОИТСЯ КАЖДЫЙ НИКТО

Никто не боится. Боится каждый Никто.

Сложились напрасные страхи в мозаику чисел.

Изнанкой просеяло жизненное решето

и всех поделило: кто праведник, кто зависим…

Никто и не верит. Кишит муравейник слов,

пытаясь найти того, кто на слух побогаче…

И в поисках смыслов, где пролито сто потов –

по кругу Судьба цирковою кобылою скачет!

Никто и не просит. Уже наделён сполна!

Уже научился: прощать или ненавидеть…

Забава у Времени – вырваться дотемна,

чтоб новым рассветом по горло толпу насытить…

Напрасно бросает Создатель гроши в шапито –

никто не смеётся, не плачет… Не платит никто.